Жизнь простая, жизнь живая, жизнь вечная

Жизнь простая, жизнь живая, жизнь вечная - слайд

К счастью, не все становится литературой...

Утренний комар старательно пел свою невеселую песенку, но как только раздался короткий аплодисмент, артист пал. Наступил месяц, приятный всем людям. Месяц май.

Надо бы заняться и написать календарь греческой природы. Что-то вроде такого: февраль – цветут миндаль и мимозы, в марте – апреле – апельсин, померанец и лимон, а также просыпаются черепахи. Май – время пробуждения светло-салатовых ящериц и многохромных роз. Изгороди украшены крупным цветочным орнаментом. Высокая грудь неба лежит в бельэтаже облаков, украшенных солнечной позолотой. Цветочный сок набрался сладости, и старые хозяйки принялись варить из него элегантное розовое варенье.

На агоре непривычно тихо. Не слышно немелодичных воплей зазывал. Наверное, на них тоже подействовала жара. Госпожа Аспасия отошла в сторонку с подругой. Мне показалось, она жаловалась. Действительно, подойдя поближе, я расслышала, как она озабоченно сказала:

– Он пьет каждый день.… 

Только через некоторое время я сообразила, что она имела в виду базилик, который растет у нее на балконе.


***

Прокопий под стать общему настроению был тих и грустноват, но бодр. В отчаянно пахнущей стиральном порошком красной футболке он переступал туда-сюда перед своим прилавком неосязаемыми шагами боксера в весе пера. 

– Каракатица для тушения? – спросила его госпожа Гого.

– Эта малышка хороша и для жарки. Хороша для всех и для всего! – возразил Прокопий.

– Не думаю, – подняла бровь Гого.

– Верь мне, как Евангелию! – приложил руки к груди Прокопий.


***

… Госпожа Марфа тем временем торговала помидоры у Апостола.

– Не жестковаты? – по обыкновению засомневалась она.

– А они и не для еды, – спокойно ответил Апостол.

– Для чего тогда? – озадачилась Марфа.

– Классические. Для соуса. – Апостол взял в руки мешок. – Тебе как постоянной покупательнице отдам целых два килограмма. Видишь, – показал он на прилавок, – как быстро кончается классика. Больше у меня ее нет!

***

Клубника выложена ровным красными рядами. Воздух возле нее горячий, розоватый, подрагивает, как желе. Она никому не интересна, у толпы следующий кумир – дыня.

– Победила новизной? – спросила я Манолиса, показывая на нового фаворита.

– Нет, зачем новизной. Запахом!

***

– Ты взяла анис, а не укроп, – поправила Афродиту госпожа Гого. 

У Афродиты лицо соответствует ее возрасту, а голос у нее почему-то кукольный, голос ребенка, который как бы по ошибке вмонтировали в чужое тело.

– Я не ошиблась, я предпочитаю анис, – пропищала Афродита.

– Но почему?

– Он нежнее! – пожала плечами Афродита.

***

– Где Прокопий? – спросил Нектарий у Феодоры, которая шумно чистила дораду. 

Вокруг нее, как вода или как пламя, взбрызгивала кверху рыбья чешуя. 

– В турне! – не поворачивая головы, крикнула Феодора.

***

Прокопий с Манолисом сидели под соснами, углубленные в пейзаж и разговоры. Вина в их бутыли оставалось на донышке.

– Однажды я стоял на остановке и ждал такси, – сообщил Прокопий. – И вдруг меня кто-то окликнул сзади, довольно злобно. Типа: «Эй, чего ты тут растопырился! Не видишь, что ли?!» 

Манолис молча укусил очищенную от кожуры, большую и сочную, как яблоко, редиску.

– Я оглядываюсь, – продолжал Прокопий. – А там слепой. Ведет его собака-поводырь, у которой я стал на пути. И что я должен был ответить слепому? Что я вижу или что я не вижу? – в интонации Прокопия чувствовался привкус царь-эдиповской дилеммы.

– И что же ты ответил? – спросил Манолис, доедая редис.

– Что-что, – вздохнул Прокопий и долил себе вина. – Я ответил – извините! 

***

Позавчера впервые после многих месяцев открылись таверны. После рынка я зашла в свою любимую, на железнодорожной станции. Филипп, сменивший Луку, эдакая розовощекая дытына, крупный высокий парень, обычно упорный флегматик и тихоход, сегодня просто искрился и летал от счастья.

– Можно выпить стаканчик вина? – спросила у него.

– Хоть бочку! – воскликнул Филипп, показал мне на столик в тени и побежал на кухню. – Помнится, вам нравился осьминог, – схитрил Филипп, принося мне закуску. (Осьминог – не только одно из самых тонких блюд, но еще и из самых дорогих). – И обязательно скушайте хлеб. Он – божественный! Да, и у меня к вам просьба.

– Какая? – спросила я.

– Попробуйте еду при мне. Пока я здесь. 

– Филипп! – позвала его женщина за соседним столиком.

– Что? – повернулся он.

– Твой дзадзики – это бальзам. Мерси боку!

На пухлых щеках Филиппа разом взыграли тысячи амурчиков. От удовольствия он даже поклонился.

– В школе я ненавидел французский, – прошептал он. – Но сейчас осознал – язык начинает нравиться. 

***

Когда я в очередной раз проходила мимо жаровни, уже закончив покупки, увидела Прокопия. Он сидел один перед пустым столом и качал ногой с артистическим удовольствием. 

– Вы здесь еще, не ушли? – сказала я.

– Если меня не зовут, я остаюсь на месте, – улыбнулся Прокопий.

У Китса нежные чувственные греческие губы, писал Уайльд. К счастью, не все становится литературой. Как, должно быть, такими губами вкусно есть, пить, говорить и целоваться. 

Аттическая соль рыночных бесед, пышное серебро оливы. Жизнь простая, жизнь живая, жизнь вечная. Рай, в котором есть место всем. Если верить местному Евангелию.

Материалы по теме
Подпишитесь на нашу рассылку
Мы будем присылать вам важные и лучшие материалы за неделю.
Вы сможете дополнительно настроить рассылку в личном кабинете.