Можно ли «подхватить» тревожность или депрессию от друзей? Звучит как страшилка из родительского чата, но у науки на этот вопрос появляется все больше данных. Только ответ устроен сложнее, чем «не общайся с грустными людьми».
В журнале JAMA Psychiatry вышло новое исследование финских ученых о том, как сверстники связаны с риском психических расстройств у подростков. Исследователи проанализировали данные 604 819 человек, родившихся в Финляндии с 1985 по 2000 год. За участниками наблюдали с 17 лет до первого психиатрического диагноза, эмиграции, смерти или 31 декабря 2023 года. За это время диагноз получили 234 117 человек.
Ученые смотрели не только на то, были ли у сверстников подростка диагностированы психические расстройства, но и на так называемый семейный генетический риск. Его оценивали не по ДНК-тестам, а по диагнозам у родственников сверстников — от первой до пятой степени родства. И то, и другое оказалось связано с повышенным риском будущего диагноза у самого подростка. Особенно заметной связь была в старшей школе: для внутренних расстройств — депрессии, тревожности и близких состояний — диагнозы у сверстников были связаны с повышением риска у подростка; для внешних расстройств, например проблем с поведением и употреблением веществ, сильнее проявлялась связь с семейным риском сверстников.
На человеческий язык это переводится так: подросток живет не в вакууме. Его состояние связано не только с семьей, не только с личной уязвимостью и не только с тем, «сколько он сидит в телефоне». На него влияет среда — школа, компания, разговоры, нормы внутри группы, отношение к помощи, уровень стресса вокруг.
Но здесь есть принципиальная оговорка. Это не значит, что депрессия передается как грипп. Ученые нашли ассоциацию, а не доказали прямую причинно-следственную связь. Кроме того, исследование не могло точно определить, были ли эти сверстники реальными друзьями подростка. «Сверстниками» считались люди из одной школьной или территориальной среды, а значит, на результат могли влиять общие обстоятельства: одна и та же школа, район, социальная среда, культура общения, доступность помощи и уровень стресса.
Еще один нюанс: «генетический риск» в этой работе не измеряли напрямую. Его выводили из семейных диагнозов. Это полезный инструмент для больших регистровых исследований, но он не показывает, что у одного подростка «опасные гены», которыми он каким-то образом влияет на другого. Исследование также не учитывало все факторы, которые могут менять риск психических расстройств: особенности самой школы, гендерную идентичность, этничность, курение, алкоголь, физическую активность и другие обстоятельства.
Тем не менее работа хорошо ложится в уже существующий контекст. В 2024 году в JAMA Psychiatry выходило другое финское исследование той же группы: тогда ученые изучили данные более 700 тысяч человек и обнаружили, что наличие одноклассников с психическим расстройством в девятом классе было связано с более высоким риском получить диагноз в будущем. Сильнее всего связь проявлялась для расстройств настроения, тревожных расстройств и расстройств пищевого поведения.
Почему так может происходить? Один из возможных механизмов — эмоциональное заражение. Люди действительно считывают состояние друг друга: тревога, страх, подавленность, как и радость или возбуждение, могут передаваться через мимику, поведение, интонации, переписки и общую атмосферу. Для подростков это особенно заметно, потому что в этом возрасте сверстники становятся одним из главных источников принадлежности и поддержки.
Но есть и другой, менее пугающий механизм: нормализация разговора о психическом здоровье. Если один подросток говорит другу: «Мне плохо, я не справляюсь, я пошел к специалисту», второй может впервые распознать в себе похожее состояние и тоже обратиться за помощью. В таком случае рост диагнозов внутри группы не обязательно означает, что дети «заражают» друг друга депрессией. Возможно, они наконец получают язык, чтобы описать то, что уже с ними происходит.
И вот тут начинается родительская часть. Если у подростка есть друг с депрессией, тревожностью, расстройством пищевого поведения или суицидальными мыслями, это не повод запрещать им общаться. Изоляция сама по себе может усиливать депрессивные состояния и лишать ребенка поддержки. Но это повод включить взрослое внимание: не шпионить, не устраивать допрос, не объявлять чужого ребенка «плохим влиянием», а спокойно проверить, как чувствует себя ваш подросток и не оказался ли он в роли единственного спасателя для друга.
Поддерживать друга — хорошо. Быть его круглосуточным психологом — непосильная задача для подростка. Если ребенок рассказывает, что его друг говорит о самоубийстве, самоповреждении, отказе от еды, полном нежелании жить или о том, что «всем будет лучше без него», это уже не секрет дружбы, а ситуация, где нужен взрослый. Не потому что подросток предает друга, а потому что такие вещи нельзя оставлять на двух детей без опоры.
Для школ вывод тоже довольно прямой. Психическое здоровье подростков нельзя решать только через индивидуальные обращения к психологу после того, как все уже развалилось. Нужны школьные программы, в которых подростков учат распознавать тревожные сигналы, говорить о состоянии без стыда, поддерживать друзей без самопожертвования и вовремя подключать взрослых. Авторы нового разбора отдельно отмечают, что школьные программы, использующие влияние сверстников, могут быть важной частью профилактики.
По данным ВОЗ, психические расстройства есть примерно у каждого седьмого человека в возрасте от 10 до 19 лет, а депрессия, тревожность и поведенческие нарушения входят в число ведущих причин болезни и инвалидности среди подростков. Суицид остается третьей ведущей причиной смерти среди людей 15–29 лет.
Так что вопрос не в том, стоит ли бояться друзей подростка. Вопрос в другом: есть ли у подростка вокруг достаточно взрослых, которые не говорят «перестань общаться с этой девочкой, она на тебя плохо влияет», а умеют заметить, когда дружба перестала быть просто дружбой и превратилась в SOS.
Хотите чаще видеть CHIPS в Google?
Добавьте нас в избранные источники — так наши материалы будет проще находить.
Добавить CHIPS →
